«За моими глазами не было вообще ничего»: сон заставил её бросить таблетки — и вернул 9 потерянных лет счётом

В семнадцать лет ей называют диагноз — диссоциативное расстройство идентичности. Дальше начинаются рецепты: серьёзные антипсихотики, антидепрессанты, нормотимики. Всё сразу.

Ей двадцать шесть, когда ночью ей снится сон, в котором ей говорят: на этих препаратах ты умрёшь.

Read next«Я боюсь всего»: Как иррациональная тревога захватила жизнь одного человека

Она просыпается и принимает решение за одну секунду. Следующие два месяца она сама, медленно, снижает дозы. Она не сообщает об этом ни одному специалисту — по её словам, именно специалисты и завели её в это.

Сейчас она без препаратов около трёх месяцев. И описывает возвращение мира по деталям: цвета снова выглядят как цвета, у еды появляется вкус, чужие слова перестают пролетать сквозь неё. «Я чувствую», — говорит она сразу про ум, тело и эмоции.

А вместе с чувствами приходит счёт.

Девять лет она не знает, что говорила, что делала, как себя вела. У неё есть муж, которого она, по её словам, по-настоящему не выбирала: он рассказывает ей про их общее прошлое, и оно звучит для неё как чужая выдумка. Он же признаётся, что её эмоции всегда были притушенными — он просто считал, что она такая.

В эти девять лет умирают её родственники. Она не знает, как. Она не была ни на одних похоронах.

Состояние она описывает точнее, чем это обычно делают. Это не просто оцепенение. У неё нет внутренней позиции по поводу происходящего. Она не знает, чего хочет и что ей нравится. Реакции она копирует у того, кто оказался рядом. Внешне — функционирует. Внутри, по её формулировке, за глазами нет вообще ничего.

«Одну минуту мне семнадцать, теперь мне двадцать шесть», — говорит она. Весь переход во взрослую жизнь отсутствует. И заканчивает единственной фразой заглавными буквами: она не знает, как с этим жить.

Сообщество раскалывается почти мгновенно — и раскол не про сочувствие, а про то, что делать дальше.

Самый весомый голос принадлежит человеку, который сам живёт с тем же расстройством. «Вам всё это выписали при ДРИ? Вы знали, что от ДРИ нет лекарства?» — спрашивает он и напоминает: она уже взрослая, теперь никто не может заставить её делать то, чего она не хочет.

Другая женщина рассказывает, как её в начале двадцатых заставили пить антипсихотики — это было условием доступа к терапии. Диагноза у неё не было. Поводом стала шутка за обедом: «у меня такое хорошее настроение, мне что, подсыпали что-то в еду?» Этого хватило для записи о шизофрении. «Я не была собой, я не была жива, и я ничего не могла с этим сделать», — говорит она. Попытки записать свои чувства проваливались: чувств она не находила, а слова не приходили — дозу тем временем поднимали.

Your brand, right here.Reach story-obsessed listeners in 45+ languages → advertise on Avonetics

Ещё один комментатор говорит о подростках: его тревогу игнорировали, настоящую проблему — пьющего и словесно жестокого родителя — не слышали, а слова родителей принимали как истину в последней инстанции.

Но есть и вторая сторона, и она задаёт самый неудобный вопрос. «Честно говоря, это очень диссоциативный ход мыслей, — возражает один комментатор. — Вы уверены, что сейчас не проживаете как раз те чувства и убеждения, которые препараты держали под контролем?»

К этому добавляется голос человека, у которого близкий живёт с этим расстройством: между самим расстройством и тяжёлыми препаратами он не берётся сказать, что хуже.

Самый длинный ответ — вообще не спор о таблетках. «Как бы ужасно это ни было, обещаю: жизнь не разрушена. Но избыточное оплакивание потерянного отнимет ещё больше времени», — пишет другой комментатор. Дальше идёт список: ты молода, иди знакомься с людьми, которые не знали прежнюю тебя, говори «да» тому, что кажется интересным, и «нет» тому, что тяготит. И отдельно: ты не обязана оставаться в жизни, которую построила приглушённая версия тебя, и не обязана оставаться с мужчиной, женившимся на ней. А если не уверена — попробуйте сходить друг с другом на свидание.

Вторая история выпуска — про другого человека и про тот же механизм: приговор, вынесенный кем-то извне.

«Кроме мамы, мне никто никогда не говорил, что я не уродлив», — начинает он. Ни одна девушка никогда в него не влюблялась. По десятибалльной шкале ему выставили полтора. Несколько лет подряд его выбирали самым уродливым в классе. В средней школе одноклассник вывел на доске, что самое смешное событие — это как его избили девочки, доломавшие его и без того уродливое лицо.

Он уверен, что всё уже решено: он умрёт нелюбимым. И он заранее закрывает двери. Не врите про внешность. Не называйте меня хорошим человеком. Никаких дежурных фраз и никакого «просто иди в зал» — это самообман. Он хочет слышать только тех, кто сам жил с травмой из-за собственной внешности.

Получается редкий случай, когда человек просит не утешения, а признания. И именно здесь его история смыкается с первой: обе про то, как чужой голос — врача или подростка с мелом — становится твоим внутренним.

Обе истории ведущие подробно разбирают в новом выпуске подкаста «В Своем Уме» — со спором о том, за каким лагерем правда, и с вердиктом в конце.